Знакомство асеев с маяковским

Асеев, Николай Николаевич — Википедия

знакомство асеев с маяковским

оба позднее вслед за Маяковским перешли в Реф (Революционный фронт искусств). Правда, стаж их знакомства с поэтом был различен. Асеев был. жизни Асеев написал такое количество работ о Маяковском, что они составили значи- Знакомство Асеева с Маяковским, состоявшееся летом г. Знакомство Асеева с Маяковским, состоявшееся летом г.3 в Москве, оказалось В г. в рецензии на «Облако в штанах» Асеев приветствует.

Таким ли - теней подзаборных пугаться? Ведь ты же умеешь взрывать это лихо, в четыре мотора впрягая Пегаса. А я не с тобою сижу в этот вечер, шучу, и грущу, и смеюсь не с тобою.

И в разные стороны клонятся плечи, хоть общие сердцу страшны перебои! Неназванный друг мой, с тобой говорю я: Об общем истоке не плещут, горюя, и в разное море впадают навеки? Но это ж и есть наша гордость и сила: Ты помнишь тот дом, те метельные рощи, которые - только начни размораживать - проснутся от жаркого крика: Мороз нам щипал покрасневшие уши, как будто хотел нас из сумрака выловить, а ты выбегал, воротник отвернувши, от стужи, от смерти спасать свою милую.

Ведь уши горели от этого клича, от этого холода времени резкого! Ведь клич этот, своды годов увелича, по строчкам твоим продолжает свирепствовать!

Не в буре дешёвых оваций мы голос натруженный сдвоим и сгрудим, чтоб людям не ссориться, не расставаться, чтоб легче дышалось и думалось людям. Ведь этим же и определялась задача, чтоб всё, что мелькало в нас самого лучшего, собрать, отцедить, чтоб, от радости плача, стихи наши стали навеки заучивать.

Ведь вот они - эти последние сроки, - задолженность молодости стародавняя, - чтоб в наши суровые дружные строки сегодняшних дней воплотилось предание.

Мне в Маяковском важны - не мощи, не взор, горящий бесплотным огнём; страшусь, чтоб не вышел он суше и площе, чем жизнь - всегда клокотавшая в нём. Теперь, на стене, застеклён и обрамлен, глядит он с портретов, хмур и угрюм.

Николай Асеев, поэма «Маяковский начинается»

А где ж его яростный темперамент, везде поднимавший движенье и шум? Разве из этого матерьяла он сделан, что тащат биографы в ГИХЛ? В нём каждая жилка жизнью играла и жизнью играть вызывала других! Но мало было игроков: Устроились все от велика до мала; обшились, отъелись, зажили на дачах.

Такая ли участь его занимала - зарытых костей да зажатых подачек? Он всё продувал с быстротою ветра; ни денег, ни силы своей - не жалел. Он сердца валюту растрачивал щедро.

H. H. АСЕЕВ ВСТРЕЧИ С ЕСЕНИНЫМ

Сердца - а не желе! Не с тем, чтоб пополнить прорехи бюджета, в заре, наклоняя вихор к вихру, мы с ним заигрывались до рассвета в разную карту, в любую игру. Он играл на всё, что мнилось, пелось - сердцу человечьему сродни. Он играл на радость и на смелость, на большого будущего дни. Ветерком рассветным обвеваем, заполняя улицу собой, затевал он игры и с трамваем, с солнцем, с башней, с площадью, с судьбой. Город спал, тащились в гору клячи, падал редкий сухонький снежок; он сказал мне: Вкруг него болельщики, арапы, мазчики, маркёры и жучки горбились, теснились - поцарапать, оборвать червончиков клочки.

Ну и шла ж игра! Кии сгибались, фонари мигали с потолка - на огромно выпяленный палец, на овал тяжёлого белка. Не платите, отвечаю я! Это вам - не стишки писать! Наконец, когда случилось рядом стать, - как будто видя в первый раз, Маяковский кинул сверху взглядом, за цепочку взял его, потряс… Застыл остряк с открытым ртом: Что есть, что нету их - всё равно: А лучше всех его помнит Арнольд - бывший эстрадный танцор.

Он вежлив, смугл, высок, худощав, в глазах - и грусть и задор; закинь ему за спину край плаща - совсем бы тореадор.

Он был ему спутником в дальних ночах; бывают такие - неведомы в людской телескоп, а небесный рычаг их движет вровень с планетами. Он помнит каждое слово и жест, живого лица выражение.

знакомство асеев с маяковским

Планета погасла, а спутник - не лжец - ещё повторяет движение. Собрались однажды любители карт под вечер на воле в Крыму. И ветер, как будто входя в азарт, сдувал все ставки к.

Как будто бы ветром - счастья посыл в большую его ладонь. И Маяковский, довольный, басил: Один высок, и другой высок, бредут - у самой воды, и море, наплёскиваясь на песок, зализывает следы… Вдруг Маяковский стал, застыв, голову поднял вверх. В глазах его спутники с высоты отсвечивают пересверк. Арнольд задержался в пяти шагах. Спит берег, и ветер стих. И сама влетает в уши: И молчим мы или спорим, - замирая вдалеке, всё плывет она над морем, не записана никем.

Маяковский шёл под звёздным светом, море отражало небеса. Всё так же поют соловьи в Крыму, которых не услыхать. Всё те же горы в сизом дыму, которых не оглядеть. Иудино дерево цветёт, розовое от пен. А он под ним никогда не пройдёт, отгрохотав, отпев. И столько новых людей родилось, что всех их взглядом не охватить, с которыми в жизни не удалось ни познакомиться, ни пошутить.

А он - с самим Ай-Петри шутил, гудки пароходные понимал и с самым жарким из наших светил густой настой земли распивал. И столько новых событий и дел построилось в мировой парад. И без него, крутясь, прогудел над Барселоной первый снаряд.

И новые пчёлы несут свой мёд, и новые змеи копят свой яд. Но знает Земля, что своё возьмёт над счётом горечей и утрат. Над синевой углублённых рек, над глубиной плодоносных руд - настанет он, непреложный век, где будет сладок и пот и труд! Наступит он со всей полнотой, чей облик нам лишь по песне знаком, кого мы звали: И голос-сокол сойдёт на низы, неискореним и непобедим. И мы его снова услышим вблизи совсем нерастраченным и молодым.

Косой дождь А зачем любить меня Марките?! За неустанный его задор, за неуёмный смех. Тот смех такое свойство имел, что прошлого рвал пласты; и жизнь веселела, когда он гремел, а скука ползла в кусты. Такой у него был огромный путь, такой ширины шаги, - что слышать его, на него взглянуть сбегались друзья и враги. Одни в нём видели остряка, ломающего слова; других - за сердце брала строка, до слёз горяча и жива.

Вот он встаёт, по грудь над толпой, над поясом всех широт… И в сумрак уходит завистник тупой, а друг выступает вперёд. Я доли десятой не передам, как весел и смел его взгляд; и - рукоплесканье летит по рядам строке, попадающей в лад. Ладони бьют, и щёки горят… Ещё ли - усмешка коса! За словом - слова тяжёлый снаряд летит, шевеля волоса.

Советский недруг, остерегись, попятившись, кройся вдаль, - так страшно голоса нижний регистр надавливает педаль. Всё шире плечи, прямей голова, всё искристее глаза… Ещё, и ещё, и ещё наплывай, живительная гроза! И вдруг - как девушку нежной рукой - обнимет весёлой строкой. А это - надобно понимать, как девушек обнимать. Он их обнимал, не обижая, ни одной не причиняя зла; ни одна, другим детей рожая, от него обид не понесла.

Он их обнимал без жестов оперных, без густых лирических халтур; он их обнимал - пустых и чопорных, тоненьких и длинноногих дур. Те, что поумней да поприглядистей, сторонились: Грелись у своих семейных радостей, рассуждая: Может бы, и не пришлось покойнику навзничь лечь на горб броневика. Толстели, уложив в конце концов на широкие постели мелкотравчатых самцов. Может, и взгрустнёт иная, воротясь к себе домой, давний вечер вспоминая, тайно от себя самой. Только толку в этом мало - забираться в эту глушь… Погрустила и увяла: Ни у одной не стало смелости подойти под свод крутых бровей; с ним одним навек остаться в целости в первой, свежей нежности.

Только ходят слабенькие версийки, слухов пыль дорожную крутя, будто где-то в дальней-дальней Мексике от него затеряно дитя.

знакомство асеев с маяковским

А та, которой он всё посвятил, стихов и страстей лавину, свой смех и гнев, гордость и пыл, - любила его вполовину. Всё видела в нём недотёпу-юнца в рифмованной оболочке: Мы все любили его слегка, интересовались громадой, толкали локтями его в бока, пятнали губной помадой.

По рифмам дрожь - мы опять за то ж: Мы все любили его чуть-чуть, не зная, в чём суть грозовая… А он любил, как в рога трубил, в других аппетит вызывая. Любовью - горы им снесены; любить - так чтоб кровь из носу, чтоб меры ей не было, ни цены, ни гибели, ни износу. Не перемывать чужое бельё, не сплетен сплетать околесицу, - сырое, суровое, злое быльё сейчас под перо моё просится.

Теперь не время судить, кто прав: Ещё ли молчать, безъязыким ставши?! Не выманите меня на. В стихах его имя моё - не ваше - четырежды упомянуто. Вам ещё лет до ста учиться тому, что мне сегодня дано; видите: Страна работала не покладая рук, оттачивала остриё штыка и только изредка вбирала сердцем звук отважного, отборного стиха. Страна работала, не досыпая снов, бурила, строила, сбирала урожаи, - чтоб счастьем пропитать всю землю до основ; от новых городов по древние Можаи.

Ей палки впихивали в колесо подъёмного в гору движенья; то там, то здесь появлялось лицо зловещего выраженья. И жёлчный, сухой, деревянный смешок, и в стёклышках - тусклые страсти, и трупный душок: Лицо это, тайно дробясь и мельчась, клубилось в размноженном скопе: В нём прошлое брать собиралось реванш у нового лозунгом злобным: Не ваш и не наш!

Уйдём, но - уж дверью-то хлопнем! Мутили ряды, заметали следы фигуры защитного цвета. И вот, покуда - признать, не признать? Стихом к тупице не подступиться - слюной кипит в недоверии: Да что с ним Асеев тычется!

Да он подбирался к советским кассам с отмычкою футуристической! Как медленно в гору скрипучий воз посмертной тянется славы!. Обоз обгоняя, взвиваю до звёзд его возносящие главы. Мотор разорвётся, быть может, в куски: Но прошлого тропы движенью - узки: Другая, глазу привычней и проще, ещё не обряженная в гранит, ещё в лесах строительных площадь имя его несёт и хранит. Когда на троллейбусе публика едущая услышит надсадный кондукторшин крик: Как стал он вхож в людские понятья!

Как близок строчкой, прям и правдив! Ведь ни по приказу, ни на канате к себе не притянешь, сердца обратив… Читая, начнёшь стихи его путать, - сейчас же сто голосов - на подсказ! Ведь это не выдумка барда бахвальная: И всё повседневней, всё повсеместней становится миром его родня. Сюда он шагал с Большой своей Пресни, с шагов своих первых, о мальчишьего дня.

Сюда по Садовым, по Кудринским вышкам, по куполам твёрдых булыжных мозгов, по снежным подушкам, по жирным одышкам - широких шагов направлял он разгон. Она Маяковского площадью названа; не очень ещё её пышен уют; и много народа, самого разного, её заполняют, толкутся, снуют. Ещё не обрушены плоские здания, но уже тем она хороша, что - въявь пределы её стародавние раздвинула новых привычек душа.

Две буквы стоят квадратные, стрoчные, как сдвоенный вензель печати ММ, как плечи широкие, крепкие, прочные у входа - открытого всем, всем. Москвы в нутро ведёт метро; один вагон, другой вагон; а он на нём не ездил; не видел он стальных колонн, подземных ламп - созвездий. И - глянешь в пролёт обновляемых улиц: Не эти ли плечи с угла повернулись? Не шляпой ли машет он издали?

Он с нами остался навечно. Ему в людской густоте - по. Он - вон он - шагает, большой и беспечный, к своей неустроенной славной судьбе! Как он шагал, как проходил, как пробивался Москвою шагом широким, шагом большим, - крупной походкой мужскою. Ботинки номер сорок шесть!

Другим - вдвоём бы можно влезть и жить уютно в скинутом, согнув дугою спину. А он - не умел сгибаться дугою, он весь отличался повадкой другою, - шагал, развернувши тяжёлые плечи, высокой походкою человечьей. И после каждого его шага метелью за ним завивалась сага. Однажды мы выехали с Оксаной вдвоём из гостей по дорожке санной… А он рядком зашагал пешком, подошвы печатая свежим снежком. Тогда ещё в моде извозчики были и редко работали автомобили.

Возница на клячу чмок да чмок и всё же его обогнать не смог. И нас на полсажня опередя, дорогу под носом у нас перейдя, он стал и палкой нам отсалЮтовал, дескать: Стоял, весельем и силою вея, чтоб так бы его наблюдала толпа: Вот так, во всём и везде впереди, - ещё ты и слова не вымолвишь, - он шёл, за собой увлекая ряды, Владимир Необходимович! Но мысли о памятнике - пустые. Что толку, что чучело вымахнут ввысь?! Пускай эти толпы людские густые несут его силу, движенье и мысль.

Пока поток не устанет струиться, пока не иссякнет напор буревой, он будет в глазах двоиться, троиться, в миллионные массы внедряясь живой. На Мехико-сити, в ущельях Кавказа, в протоках парижского сквозняка - он будет повсюду в упор, большеглазо, строкою раскручиваясь, возникать.

И это - не окаменелая глыба, не бронзовой маски условная ложь, а вечная зыбь человечьих улыбок, сердец человеческих вечная дрожь! Эпилог Сегодня с дерев срываются листья, и угол меняет земная ось, и лес как шуба становится лисья - продут и вызолочен насквозь. И в свисте этих порывов грубых, что мусорный шлейф подымают, влача, - писатель задумывается о шубах и прочем отребье с чужого плеча. Писательство - не искусство наживы, и зря нашу жизнь проверять рублём.

При этом всплывут - которые лживы, потонут - кто в строчку до слёз влюблён… А впрочем, к чему предъявлять обвиненья, - нужны организму и нервы, и слизь. Страна была - светом, они были - тенью, а свету без тени не обойтись. Пускай существуют, меня не тревожа, и если о них я теперь и пишу, - крепка моя сила, груба моя кожа, - я землю для будущего пашу. Чтоб новая радостная эпоха - отборным зерном человечьим густа - была от бурьяна и чертополоха обезопашена и чиста.

Чтоб не было в ней ни условий, ни места для липких лакеев, ханжей и лжецов, для льстивого слова, трусливого жеста; чтоб люди людей - узнавали в лицо. Чтобы Маяковского облик весёлый сквозь гущу веков продирался всегда… Им будет - я знаю! Не только роста и голоса сила, не то, что тот или та влюблена, - его на вершине своей выносила людского огромного моря волна. Он понимал её меры могучесть; он каплей в море был, - но какой! Стихи до него посвящались любви, учили любовные сцены вести.

А он, кто землю б в объятья обвил, учил нас высокой ненависти! Ненависти ко всему, что на месте стало, что в мясо когтями вросло, что новых страниц бытия не листало, держась за прочитанное число. Ненависти ко всему, что реваншем грозило революционной борьбе, что в лад подпевало и нашим и вашим, а в общем итоге тянуло к.

Зато и плевал он на всё прописное, на всё, чем питалось упрямство тупиц. Его бы нетрудно поссорить с весною, за вид её общепримерный вступись!

Скривил бы губу он: Весенние тех привлекают привычки, чьи не промокают в воде башмаки! Живи - он бы не пропустил ни одной; он каждой бы стал знаменосцем по праву, народным восстаниям вечно родной. Он был бы с рабами восставшими Рима; дубину взвивая, глазами блестя, он шёл бы упорно и непокоримо на рыцарей в толпах восставших крестьян.

С парижскими сблизился б санкюлотами, за спины б не скрылся, в толпе не исчез, - пред Тьера огнём озмеёнными ротами, он был погребён бы на Пер-Лашез. И снова под знойною Гвадалахарою, в атаке пехоты на Террикон, восстанию верность и ненависть ярую на белых, возникнув, обрушил бы.

знакомство асеев с маяковским

Он был бы отборных слов полководцем в Великой Отечественной войне; он нашим везде помогал бы бороться, фашистам ущерб наносил бы вдвойне. Чтоб вновь, вдохновляя к победе влеченьем, звучало зовущее слово: Но что говорить о том, что бы было, - он зова не слышал тревожной трубы; военное время ещё не трубило, а шло исступленье безмолвной борьбы.

Вот в этом кулацком идиотизме немало запуталось буйных голов. У них песнопевцем считался провитязь, мужицкого образа изобразист, стихи обернувший в берёзовый ситец, в берёзах укрывший разбойничий свист. Против Маяковского выставлен в драке, кудрями потряхивал, глазом блистал, в отчаянной выхвалке забияки корову подтягивал на пьедестал. Они, в Маяковском почуя преграду, взрывали петарды, пускали шутих: Да ну его к ляду! Он классики строгой коверкает стих!.

А он доверял коммунизму свято. Не фраза, не вызубренная цитата, - живые её наблюдал он черты. С ней близкою встречею озабочен, не в блеске парадов и мраморных зал, он памятник строил курским рабочим, он голос рабочих Кузнецка слыхал. По всем безраздельным советским просторам, и в жгучих песках, и в полярных снегах, он шагом гиганта, упрямым и спорым, хотел в скороходах пройти сапогах.

Он ездить любил, и летать, и плавать; он вихрился в поезде, мчался в авто!. Ни в чью тихоходную, мелкую заводь его заманить не сумел бы. Огромны мечты, беспредельна фантазия!

На стройке заводов, дворцов, автострад, по вышкам строительства яростно лазая, он стих на подмогу расплавить был рад, чтоб строчки сверкали, по-новому ярки, чтоб слышал их даже, кто на ухо туг, чтоб пламя стихов электрической сварки любую деталь освещало вокруг! Он рад был новой рабочей квартире, леченью крестьян в Ливадийском дворце, всему, что в советском прибавилось мире, что рвалось вперёд в человеке-творце.

Он знал, в чём сила народа-героя, он чувствовал, кто встаёт, величав, в партийном содружье советского строя, в заветах Владимира Ильича. И эти заветы в последней поэме без всякой напыщенности и лжи - под марш пятилеток: И эти заветы реальностью стали, когда их из планов, намёток и схем года пятилеток конвейером гнали и сделали ныне наглядными всем!

Открытие Америки Ко всему прилагая советскую мерку, он, как сказочный, созданный им же Иван, [2] по-хозяйски обмерить и взвесить Америку перемахивает океан. Океан - он в трудах непрестанно, бессменно… Он плюёт на блистанье зеркальных кают, и его никоторые бизнесмены Атлантическим пактом не закуют. С океаном не раз им беседовать запросто. Океанского голоса рокот и гром, рёв его несмиримости, вечности, храбрости повторён Маяковского вечным пером.

Океанский простор пароходами вспахан; волны - с дом: Но от приторно-постной шестёрки монахинь - подступает морская болезнь. Верхогляду они только шуткой покажутся, католическо-римской смиренной икрой, но в чертах лицемерия, тупости, ханжества проступал уже американский покрой. Но ещё не видать воротил с Уолл-стрита: И ещё за туманом Америка скрыта. Маяковский с ней встретится только на днях. Путь к концу… И уже, начиная с Гаваны, потянуло удушливо сладким гнильём: Здесь, какие бы дива его ни дивили и какой бы природа цветной ни была,- из-за пальм и бананов увидел он Вилли, у которого белым разбита скула.

Чёрной с белою костью приметил он схватку. Как бы мог он за негра ударить в ответ! Как лицо это наглое мог бы он - всмятку! Всё чужое, такое, к чему не привык: Мексиканские широкополые шляпы, плавность жестов, точёность испанистых лиц… Но повсюду Америки тянутся лапы, пальцы цепких концернов в природу впились.

Дни ацтеков, земля их забытых владений, первобытной общины уплывших веков… Поезд мчится меж кактусовых привидений, южных звёзд и, как звёзды, больших светляков… Ночь в вагоне. После долгих формальностей визы даны. Впереди впечатлений пред ним вереница, но сгибается болью и гневом страница за индейцев - исконных хозяев страны. Наконец Маяковский в стошумном Нью-Йорке.

На Бродвее светло - электрический день. А в порту, подбирая окурки да корки, безработицы клонится тощая тень. За границу езжали и ранее наши; приходили в восторг от технических благ: Маяковский глазами смотрел не такими: Каждый шаг, каждый миг здесь на центы рассчитан.

Маяковский грядущему смотрит в лицо: Но куда бы ни поглядел он и чего б ни привёл в пример: Он на фордовских мощных заводах, на рекламнейшем из производств, где рабочим в мертвецкой лишь отдых: Негры, шведы, бразильцы, евреи… Кто и как тут друг друга поймёт?

Но страшней и короче чикагские бойни никогда никому не суметь описать. Он приметил усталые лица, чёрно-синие впадины глаз, - как он мог с этой жизнью смириться, угнетённый и преданный класс?! Здесь свинцовый оттенок впитала кожа хмуро опущенных век. Анонимного капитала обезличенный раб - человек! Маяковский сказал своё мненье: Америка эта - не та! Делать деньги - одно их стремленье, их единственная мечта. Не затем каравелла Колумба подымалась с волны на волну, чтоб отсюда бесстыже и грубо экспортировали войну.

Ни фотоэлементов услуги, ни дворцов их эйр-кондишен не спасут от кризисной вьюги, если весь их строй никудышен. Перехлынет терпения мера, швед бразильца и негра поймёт, и дворца архимиллиардера не сумеет спасти пулемёт.

В их зимних садах, среди роз и левкоев, придут опросить их, побеспокоив; придут, чтоб сказать им сурово и веско: Кто набран народною волей единой. Кто был присуждаем судьёю Мединой. Я занят сейчас - с Маяковским беседою. В году организовал Одесскую ассоциацию футуристов, участвовал как автор пьес и актёр в создании авангардистского молодёжного театра и придумал себе псевдоним — Корсемов сочетание первого слога фамилии и первого слога именизатем переделанный им в Кирсанов.

В приезжает в Москву, публикуется в журнале "Леф", вместе с Маяковским выступает с чтением стихов в разных городах страны. Выходят первые его книги — "Прицел""Опыты"поэма "Моя именинная" С начала х активно работает в области стихотворной публицистики сборники "Строки стройки", "Стихи в строю", "Ударный квартал", поэма "Пятилетка" и др. Составлял лозунги для заводов, печатался в многотиражках, ездил на строительство Днепрогэса.

В конце х вернулся к лирике, написал "Золушку" и "Твою поэму". С группой советских поэтов ездил по Европе Париж, Прага, Варшава. В сентябре года он избран в полковой Совет солдатских депутатов и вместе с эшелоном раненых сибиряков отправляется в Иркутск. Во время гражданской войны оказался на Дальнем Востоке.

Заведовал биржей труда, затем работал в местной газете, сначала выпускающим, позже в качестве фельетониста. В году приехал в Москву. Катаев позднее вывел Н. В годы войны, не будучи военнобязанным по возрасту, находился в эвакуации в Чистополе. Дочь Марины Цветаевой Ариадна Эфроннаходившаяся в то время в заключении, впоследствии обвиняла Асеева в самоубийстве матери неоказании ей помощи в эвакуации и писала Б.

К Асееву и его жене обращено одно из предсмертных писем Цветаевой, которая просила позаботиться о сыне Георгии: Сам Георгий писал в дневнике: Сохранились его письма Виктору Сосноре [8]написанные незадолго до смерти, полные участия в творческой карьере молодого поэта.